Коногоны, газожоги и нейросети: эволюция профессий в горной отрасли

Вообразите запачканного угольной пылью работягу в каске с киркой и канарейкой в клетке. Похоже на образ из прошлого, правда? Сегодня шахты и рудники — это высокотехнологичные предприятия, где применяется мощное и надежное оборудование, внедрены многофункциональные системы безопасности и производится постоянный мониторинг.

Это стало возможным благодаря технологическому прогрессу. Когда мы говорим о том, что искусственный интеллект заменяет человека, мы часто представляем будущее. Но для горнодобывающей отрасли «замена человека механизмом» — это процесс, которому уже больше ста лет. Просто раньше вместо слов «роботизация» и «цифровизация» использовали другие, куда более бесхитростные названия профессий.

Чтобы понять, как менялась работа в шахте и какие профессии исчезали вместе с развитием технологий, стоит ненадолго вернуться в прошлое — в эпоху, когда подземный труд держался на силе человека, простых инструментах и десятках профессий, о которых сегодня почти никто не помнит. Только так можно увидеть закономерность: с каждым технологическим скачком одни специальности исчезали, а на их месте появлялись другие. И сегодня отрасль снова переживает такой момент — когда механизмы уступают место алгоритмам, а привычные профессии начинают менять форму.

Давайте представим, каким мог быть день рабочего в начале XX века. Вы приходите на шахту. Еще наверху, у клети, вас встречает табакотрус. В XIX и до начала 1960-х годов эта должность была обычным делом на многих шахтах. Он молча, привычными движениями ощупывает вашу одежду, карманы, голенища сапог. Ищет спички. Курить под землей нельзя — одна искра, и шахта взлетит на воздух. Если найдет, выгонят с работы, а могут и под суд отдать. Он кивает — проходите. Вы входите в клеть, и она спускается в темноту.

Там вас уже ждет лампонос. За плечами деревянный ящик, в руках — две потухшие лампы и одна зажженная. Бензиновые лампы капризны: чуть стукнул, резко двинулся — и она погасла. А зажигать в забое нельзя. Поэтому лампонос бегает между ламповой и забоями всю смену: уносит потухшие, приносит горящие. За двенадцать часов он наматывает километров двадцать. Тяжелый труд, но работа неквалифицированная, берут кого угодно.

В тупиковом забое нечем дышать, поэтому здесь нужен ветрогон. Самодельный вентилятор, сбитый из досок, крутится от рукояти, которую парень вращает уже шестой час подряд. Остановится — забойщик начнет задыхаться через несколько минут. Работа простая, но изнурительная: одно и то же движение тысячи раз. Никакой квалификации не требуется, сажают новичков. Сиди, крути и не ленись.

Недалеко вы видите откатчика — его еще называли саночником. Он впряжен в вагонетку ременной лямкой, надетой через плечо. Груз может составлять двести, а то и триста килограммов угля. Тащит по рельсам, согнувшись, почти на четвереньках. На сапогах металлические кошки, чтобы не скользить по мокрой земле. Его скорость всего лишь метров десять в минуту. Тяжелая физическая работа без всякой механизации. Лошадей на эту шахту не завезли, да и не каждый хозяин станет тратиться — человек дешевле.

На шахтах покрупнее, там, где рельсы уходят в главный штрек, можно услышать цокот копыт. Это коногон ведет лошадь, запряженную в партию вагонеток. Слово «коногон» возникло очень давно, в пору применения лошадей в рудниках. Рядом с коногоном — тормозной, или провожатый. Обычно подросток или молодой рабочий. Он сидит на последнем вагоне и держит в руках дубовую палку или кусок железной трубы. Когда состав разгоняется под уклон, тормозной прижимает палку к колесам, чтобы замедлить движение. Тормозить нужно умело: если партия вагонеток ударит лошадь по ногам, животное покалечится, а если не рассчитать торможение на подходе к стрелке — весь состав может рухнуть в яму. Тормозной переводит стрелки, помогает ставить на рельсы соскочившие вагонетки. Работа простая, но ответственная.

Там, где вагонетки подают к клети, стоит плитовая. Это женщина средних лет, в грязной спецовке, в резиновых сапогах. Она вручную разворачивает тяжелый поворотный круг, чтобы направить состав в нужную сторону. Двенадцать часов на ногах, в сырости — такая работа требует выносливости. Женщины здесь выдерживают недолго — через два-три года уходят или переводятся на поверхность, если повезет.

В забое бурильщик ждет, когда ему доставят новый бур. Старый затупился, работать невозможно. Буронос, мальчишка лет двенадцати, убежал за инструментом. Он таскает тяжелые буры бегом — если забойщик простаивает, план не выполняется, всем снижают расценки. Мальчик запыхался, бур тяжелый, но останавливаться нельзя. Отдал бур — беги за следующим.

Над шахтой, на поверхности, стоит транспортер, у ленты — породовыборщицы. Мимо них движется угольная масса, а они руками выбирают из нее куски породы, глину, случайные предметы. Работа монотонная, грязная, травмоопасная. Перчаток часто нет, пальцы в кровь стираются о камни. Пыль въедается в легкие. Платят мало, зато берут всех.

Где-то в глубине, в самом опасном месте, работает газожог. Он приходит в шахту, когда никого нет, между сменами. Надевает тулуп мехом внутрь, берет факел и поджигает метан, скопившийся в тупиковых забоях. Если промедлить — газ взорвется сам. Если сделать резкое движение — пламя достанет его. Тулуп защищает, но не всегда. За эту работу платили больше, но и погибали на ней чаще. Тем временем в угольных шахтах Европы, особенно в Великобритании, с начала XX века и вплоть до 1986–1987 годов использовали еще один способ обнаружения опасных газов. В забое, где работают люди, стояла клетка с канарейкой. Эти птицы чрезвычайно чувствительны к метану и угарному газу. Пока канарейка поет — воздух чист. Если она замолкает, начинает беспокоиться или падает с жердочки — значит, в воздухе появилась опасная примесь, и шахтерам нужно немедленно подниматься наверх. Так живой газоанализатор спасал жизни людей.

Так выглядела шахта сто лет назад. А что сегодня?

В XXI веке ситуация сильно изменилась. Табакотруса больше нет. На входе висит инструкция, стоит рамка металлоискателя, дежурный проверяет наряды. Буроносы также исчезли — буры доставляют механизированными линиями или сами проходчики берут запасные сразу. Породовыборщиц сменили обогатительные фабрики с флотацией и отсадкой. Плитовые, откатчики, лампоносы, ветрогоны — этих профессий нет в штатном расписании уже лет двадцать.

Люди в шахте остались, но работают они иначе. Физический труд сменился управлением механизмами. Квалификация стала важнее выносливости. Многие процессы контролируются дистанционно — из центров управления. Вы работаете оператором, иногда рядом, а иногда за тысячу километров от месторождения. На мониторах вы видите карьер, где автономные самосвалы везут руду без водителей. Их маршруты прокладывает алгоритм, корректировки вносит один оператор на пять машин. Буровые станки работают по программе, заложенной проектировщиком. Маркшейдер запускает дрон, получает трехмерную модель карьера и не выходит на мороз. На обогатительной фабрике нейросеть анализирует состав руды и регулирует технологический процесс в реальном времени. Взрывники работают с роботизированными зарядными машинами.

Специалисты считают, что исчезновение таких профессий — это логичная трансформация. Сегодня отрасль стоит на пороге новой волны изменений. Если раньше лошадей сменили электровозы, а ручной труд — механизмы, то теперь на смену механикам приходят алгоритмы. Мы спросили экспертов, какие профессии горной сферы исчезнут в ближайшие 10–15 лет.

Николай Годунов, исполнительный директор дивизиона «Горная промышленность» ГК «Цифра», не сомневается, что первыми под удар попадают водители карьерных самосвалов:

В случае этих профессий алгоритмы и цифровые системы управления уже переняли многие функции:

Николай Годунов считает, что даже привычная работа маркшейдера изменится до неузнаваемости: полевые измерения с рейкой и теодолитом уйдут в прошлое, уступив место беспилотникам с лидарами.

На важный нюанс обращает внимание Денис Танцоров, директор по работе с горными и металлургическими предприятиями России и СНГ ГК «Цифра»: исчезновение профессии не всегда связано с тяжестью труда.

При этом, по словам Николая Годунова, «в международной практике уже сформировались профессии, которые постепенно появятся и в России. Среди них — операторы удаленных центров управления (Remote Operations Center Operator), специалисты по цифровым двойникам месторождений (Digital Twin Specialist), инженеры по данным (Data Engineer), инструктора по обучению на цифровых тренажёрах (Simulation Trainer) и даже эксперты по кибербезопасности промышленных систем (OT Cybersecurity Specialist). Это не фантастика, а реальность, к которой идет отрасль».

Еще один вызов, с которым сталкивается горная отрасль сегодня — это кадровый дефицит. Средний возраст квалифицированного персонала неуклонно растет, а молодежь не горит желанием переезжать в вахтовые поселки. Казалось бы, автоматизация только усугубит проблему, лишив людей работы. Но эксперты смотрят на это иначе.

Денис Танцоров подчеркивает, что цифровизация не столько сокращает рабочие места, сколько перераспределяет нагрузку, помогая специалистам качественно справляться с ее ростом.

Кроме того, эксперты отмечают, как меняется география рабочих мест. Центры управления горной техникой можно размещать в крупных городах, а не в ледяной тундре. Это упрощает привлечение кадров, повышает безопасность и позволяет забыть о таких издержках профессии, как ночная смена в минус сорок за рулем самосвала.

На вопрос о главном страхе работников — не заберет ли цифровизация работу — Николай Годунов отвечает прямо: «Да, некоторые рабочие места исчезнут, и для конкретного человека, который двадцать лет водил самосвал, это реальная проблема. Но отрасль уже испытывает нехватку людей, и автоматизация часто не вытесняет работников, а помогает освободить персонал от каких-то функций, которые может делать машина. Сотрудник же может пойти освоить новые навыки. Совет работнику: оцените свою позицию трезво, начните учиться новому сейчас, станьте тем, кто помогает внедрять, а не сопротивляется».

Николай отмечает, что некоторые сотрудники будут незаменимыми, например, главные инженеры, начальники участков и смен, горные мастера. Всё потому, что они несут персональную ответственность за безопасность, принимают решения в нештатных ситуациях и управляют людьми. Геологи продолжат строить концептуальные модели месторождений, где нужны гипотезы и интуиция, а не только обработка данных. Специалисты по охране труда и промышленной безопасности останутся, потому что изменить поведение человека может только другой человек. Ремонтный персонал высокой квалификации — слесари, электрослесари, механики — будет нужен для нестандартных отказов сложной техники. Специалисты по GR и устойчивому развитию сохранятся, поскольку «социальная лицензия» на добычу требует живого диалога с местными сообществами и властями.

Вглядываясь в историю, легко заметить закономерность: ни одна из исчезнувших профессий не была «убита» прогрессом из вредности. Ушли саночники — пришли электровозы. Исчезли коногоны — появились машинисты. Перестали закидывать уголь лопатой — запустили конвейеры. Сейчас происходит то же самое. Автономные самосвалы, нейросети на обогатительных фабриках и цифровые двойники месторождений — это не конец работы как таковой, а ее трансформация. Скорее всего, уже через десять лет такие слова, как «маркшейдер» или «диспетчер», обретут новый смысл. А нынешние машинисты буровых установок станут операторами автоматизированных комплексов, работая из комфортного центра управления за тысячи километров от карьера. И точно так же, как мы сегодня с удивлением читаем про газожогов в тулупах, наши дети будут удивляться, что когда-то человек сидел в кабине карьерного самосвала, а не управлял техникой с безопасного расстояния.

Горная отрасль не становится беднее, когда технологии вытесняют старые профессии. Она становится безопаснее. И если раньше шахтер платил за уголь здоровьем, а иногда и жизнью, то теперь ценой становится готовность учиться новому. Профессии исчезают не потому, что стали не нужны, а потому, что их работа теперь делается точнее, быстрее и безопаснее — машинами, алгоритмами и людьми, которые научились ими управлять.